К тому же мне претило это целование рук (а иные так прямо падали в ноги и изо всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе не движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка, привитая
веками рабства и насилия. И я только удивлялся тому же самому конторщику из унтеров и уряднику, глядя, с какой невозмутимой важностью суют они в губы мужикам свои огромные красные лапы…
Неточные совпадения
Впрочем, в встрече его с нею и в двухлетних страданиях его было много и сложного: «он не захотел фатума жизни; ему нужна была свобода, а не
рабство фатума; через
рабство фатума он принужден был оскорбить маму, которая просидела в Кенигсберге…» К тому же этого человека, во всяком случае, я считал проповедником: он носил в сердце золотой
век и знал будущее об атеизме; и вот встреча с нею все надломила, все извратила!
Не раболепен он, и это после
рабства двух
веков.
Христос Спас Милостивый благословил ее
рабством — вот это она помнит твердо, и, уж конечно, никому не удастся подорвать ее убеждение, что в будущем
веке она будет сторицею вознаграждена за свои временные страдания.
Если
рабство длилось
века, то распадение его будет ужасно.
И вот тут-то, когда правительства перед людьми, исповедующими христианство, находятся в таком беззащитном положении, и недостает только очень малого для того, чтобы рушилась вся эта кажущаяся столь могущественной и столькими
веками воздвигавшаяся сила, тут-то общественные деятели проповедуют то, что не только не надо, но вредно, безнравственно даже каждому отдельно освобождаться от
рабства.
Венеровский. Вот изволите видеть: думал я о нашел последнем разговоре. О женщине думал я, что одно из главных призваний нашего
века — это освобождение женщины из варварского
рабства, в котором она подавляется.
Здесь становится ясна вся относительность социального неравенства перед фактом духовного равенства людей, вот почему даже
рабство в
век первохристианства не являлось к тому препятствием.
Человечество долгие
века жило непосредственной социально-органической жизнью, причем все общественные формации, даже и самые тяжелые, освящались силою давности и утверждались религиозной санкцией: касты,
рабство, крепостничество рассматривались как непреложные и почти богоустановленные устои жизни, благодаря чему они утрачивали часть своей ядовитости и тяготы.